07:38 

silver bird
Было бы величайшей ошибкой думать. Ленин, Полн. cобр. cоч. т.34, стр.375
Историческое, воспоминания очевидцев
75-летие московской паники

www.facebook.com/andrei.beljaev

Всё лето 1941 и все жестокие бомбёжки мы укрывались на даче сестры бабушки в Ильинке, но место оказалось неподходящее – рядом были авиазаводы (ныне город Жуковский), которые немец усиленно бомбил. Примерно там же немцы рассчитывали сомкнуть клещи окружения Москвы.
Из Ильинки мы выехали в начале октября, когда Московский институт востоковедения (МИВ), где преподавал отец, известный востоковед Е.А.Беляев, отправляли в эвакуацию, и нам предстояло отправляться с ним. В ополчение его не взяли, и о его попытке туда записаться потом вспоминали с некоторым ужасом (“все полегли”) и со снисхождением (“куда ему”, намекая и на возраст (46 лет), и на ноги, что слабы были после сыпняка во время гражданской, когда он служил на Восточном фронте против Колчака, под Пермью, Чайковской и где-то там ещё).
Отец должен был отправиться с институтом в Фергану. Собирались и мы с матерью Клавдией Андреевной и сестрой Ириной (на 9 лет меня старше) , но я как раз накануне отъезда, назначенного на 16 октября, заболел тяжёлым поносом с температурой более 40◦. Врач сказала, что дорогу я, безусловно, не выдержу, и нам пришлось остаться. Сестра вспоминает, что всю ночь они с матерью перепаковывали чемоданы, чтобы отложить вещи отца.
Кстати, о чемоданах. Сестра вспоминает, что при проводах на Казанском вокзале она увидела на перроне чемоданы и мешки, лежавшие горами с двухэтажный дом, без присмотра и без прикрытия от дождя и снега. Пример трагедий, которые развивались в связи с этим, приводит генеральный секретарь Союза писателей СССР А.А.Фадеев в своём письме в ЦК: «Лебедев-Кумач ещё 14 октября привёз на вокзал два пикапа вещей, не мог их погрузить в течение двух суток и психически помешался» (Цит. по. Л.Млечин «Один день без Сталина. Москва в октябре 41-го года», Центрполиграф М., 2012, стр. 63)
Итак, отец уехал в Фергану, а мы остались в Москве. Оставалась, впрочем, вся семья: дед, бабушка, мать, сестра, тётя Наташа и няня Фрося (которая нянчила ещё мою мать и всех её сестёр и братьев, а потом и моё поколение). И, говорили, хорошо, что не поехали, Москву-то не сдали, а дед кое-чем подкармливал, работая по торговой части. Его подвиг заключался в том, что он отоваривал наши карточки добротными продуктами, а тогда это удавалось далеко не всем. Важно было не только иметь карточки (и ясно, что потерять их было катастрофой), но и быть прикреплённым к «приличному» магазину, в котором карточки возможно было «отоварить» почти по всем позициям.
Так что мы клинически не голодали, хотя есть хотелось всё время, и интересы концентрировались, в основном, вокруг пищи. А те, кто доехали до Ферганы, вспоминали, что условия в пути были жуткие, и я бы безусловно умер.
Отец же в Фергане голодал ужасно, до обмороков, но нам писал оптимистически, что всё в общем ничего, только вот достать бы жиров. Кто-то, кажется Ю.И. Цыбульский, потом рассказывал, что для исправления положения товарищи предложили отцу оформить кандидатскую диссертацию, так как от этого зависел паёк, что он и сделал, в мае 1942 г. Научных трудов у него тогда было предостаточно, и был он в востоковедении одним из признанных лидеров, да “защититься” до войны как-то руки не доходили.
Обладание учёной степенью повышало у интеллигента шансы на выживание. Был литер “А” для докторов наук и литер “Б” для кандидатов. Там были продукты, водка (для обмена на рынке) и немного промтоваров. Существовал ещё какой-то УДП (усиленно-дополнительное питание, что также переводилось как “умрёшь днём позже”).
Отец Фергану пережил и даже вспоминал о ней с некоторым удовольствием. Видимо, это было сродни чувствам некоего немца-буфетчика, с которым отец встретился в 1956 г., когда ездил в Мюнхен. Тот, узнав, что отец русский, стал с восторгом вспоминать, как он на Восточном фронте потерял ногу, попал в плен (или попал в плен, потерял ногу), как его вылечили в плену, и как всё отлично обошлось. С отцом они даже выпили по этому поводу.
Но возвращаюсь к 1941 году. Немец прорвался под Вязьмой. 16 октября, по совпадению как раз в тот день, когда мы должны были ехать, но не уехали в эвакуацию, случилась паника, о которой в большевицкой литературе и кино стали упоминать только во второй половине 80 х. Теперь серьёзная литература на эту тему появилась, например, книга Л.Млечина (Op. cit.), однако свидетелей осталось уже мало.
Метро день не работало; заводы встали, трудящимся на предприятиях раздали зарплату или продукты, где были, а кое-что и разграбили. Народ, а в первую голову начальство, кинулся на восток, по Владимирскому тракту, он же шоссе Энтузиастов. Впрочем, порядок вскоре восстановили.
Снег в ту осень выпал рано, и смешивался с хлопьями пепла от огромного числа сжигаемых документов. Сестра вспоминает, что "от чёрного снега создавалось особо тягостное ощущение трагедии"
Это масштабное событие нередко упоминалось взрослыми в первые годы моей жизни, так что для меня оно было непреложным фактом. Вместе с тем, его как бы и не существовало: его никогда не упоминали ни в прессе, ни в кино, ни в школе. Это противоречие между фактом жизни и официально признанным фактом у нас, детей тоталитарного строя, не вызывало никакого дискомфорта. Впрочем, Орвелл в романе «1984» давно описал и объяснил это явление двоемыслия (doublethink).
Москва порядочно опустела. Сестра говорила, что детей почти не было, и на меня все обращали внимание, подходили, заговаривали. Помню (но это было позднее), как она меня выводила гулять, очевидно тяготясь этой обязанностью. У меня был роскошный темно-зеленый шарф, на котором она меня водила, как на поводке, и при выражениях своеволия больно дёргала.


*
В продолжение воспоминаний о панике 16 октября в Москве моего дяди, Andrei Beljaev, публикую то, что помнит моя мама, Пичугина Ирина Сергеевна, сестра Андрея Евгеньевича:: Массовая эвакуация из Москвы началась уже 1 июля и, к чести Советской власти, была довольно хорошо организована. Иногда детей вывозили без родителей, только с учителями. Из Москвы вскоре стали эвакуировать многие государственные учреждения и ценности из музеев, особенно из Кремля. Население обучали самообороне. И дети, и взрослые внимательно слушали радиоточку (все радиоприемники полагалось сдать – они были сохранены и после войны возвращены владельцам в целости и сохранности) – ее просто не выключали, так как в любой момент могли объявить воздушную тревогу. Все читали газеты.
Моя семья собиралась перезимовать в Ильинке, казалось, что возвращаться в Москву не было резона, а на даче топили дровами печку. Я стала ходить там в местную школу, но мне не понравилось, т.к.одноклассники относились плохо – возможно, потому что я была «чужой» - москвичкой. К тому же надо было долго идти до станции, через пути переходить на противоположную сторону железнодорожного полотна. Поначалу в магазинчике по дороге можно было приобрести перчатки и теплые носки, о чем я мечтала, но мы так и не успели – их тут же раскупили. Вообще, место мы выбрали «удачное». Рядом со станцией «Ильинское», в Быково, располагался аэродром, бомбили его страшно. Там как раз у фашистов по плану должны были сходиться «клещи»: где-то между Ильинкой и Орехово-Зуевым. Так что навряд ли нам удалось бы «спокойно» перезимовать.
Особенно мучительным оказалось ожидание моего двоюродного брата Володи из санатория в Евпатории. Он спасся последним поездом с детьми: состав, который шел следом, разбомбили, хотя на всех крышах вагонов были красные кресты и обозначения, что везут детей. Дети погибли.
Отчима вернули из ополчения, не только из-за возраста и хромоты, но и потому что берегли научные кадры. Фактически он находился на положении полувоеннообязанного, а его Институт должны были эвакуировать. Поэтому в октябре 1941 года мы уехали из Ильинки – я, десятилетняя, везла брата в электричке, держа его на руках, а на спине был самодельный рюкзак. В течение того лета я несколько раз самостоятельно возила Андрюшу в Москву и обратно: иногда его нужно было отвезти к врачу. Мама к этому времени уже работала. Насколько такая степень самостоятельности была типичной, сказать трудно – повторюсь, что все мы, дети, стремительно повзрослели.
На 16 октября, которое я больше всего запомнила из осени 1941 года, была назначена дата нашей эвакуации из Москвы. Это был день массового «исхода» из Москвы. Помню, что в шесть утра шел мокрый снег, но поскольку сжигали документы и архивы, пепел поднимался вверх, смешивался со снегом, и тот, падая на землю, казался черным. Картина была зловещая. И это лишь усугубляло жуткий настрой. Москву готовили к сдаче. Была паника. Бесконечный поток людей шел по улицам в восточном направлении. Держали за руки маленьких детей или несли их на руках. Кто–то вез скарб в детских колясках, на велосипедах, мне в память врезалась едущая металлическая кровать на подшипниках, вся заваленная чемоданами, которую толкали перед собой человек десять. Машин не хватало, как и бензина.
Накануне нашего предполагаемого отъезда брат Андрюша тяжело заболел, с высокой, выше 40, температурой. По убедительному настоянию врача, который не сомневался, что «ребенок не переживет дороги», было решено остаться в Москве. За ночь мы с мамой перепаковали вещи, а утром пошли провожать на Казанский вокзал отчима, который очень остро вопринимал перспективы разлуки. На вокзальных перронах стояли штабели чемоданов часто высотой с двухэтажные дома. Невозможно было понять, кому они принадлежат и где находились хозяева. Уезжали - кто как мог – в теплушках, на прицепах, на крышах. Уходили с котомками, подчас не брали зимних вещей, а несли какую-то ерунду – не факт, что и была возможность с собой хоть что-то взять. Чувствовалось какое-то страшное состояние «ступора» и растерянности. При этом детей, как и раньше, эвакуировали организованно и в первую очередь, а родители подчас оставались в Москве. Тогда я впервые увидела слезы мужчины, когда мы расставались и расплакались – мама и я, дядя Женя тоже не смог сдержать своих слез. Было реальное ощущение, что это последнее наше общение. С собой отчим увез нашу единственную фотографию военного времени – с мамой и Андрюшей. На ней мы еще легко одеты, хотя вообще-то осень выдалась холодная. Морозы ударили очень рано.
Мама плакала: она понимала, какие испытания нас ожидали и какая ответственность на нее ложится. А я все думала и никак не могла себе представить, как это «фашисты будут ходить по Третьяковской галерее» (ее частично эвакуировали), куда до войны меня часто любил водить дедушка, (несмотря на простое происхождение ему было свойственно приятие живописи, скульптуры, театрального искусства). В моем детском сознании совершенно не укладывалось то, что Москву могут сдать, что по городу будут шагать фашисты. Я представляла их как людей жестоких, очень плохо к нам относящихся и способных на любое зверство. В газетах, на радио, в кинохронике культивировался именно этот образ.www.facebook.com/maria.v.zolotukhina/posts/1021...

@темы: история, попалось, чужое

URL
Комментарии
2016-10-17 в 19:46 

Oxygenium
Мой ум работает не переставая. Чем ниже голова, тем глубже мои мысли.
Я про московскую панику впервые узнала благодаря нашей библиотеке. Историчка работала все эти дни. Никто никуда не ехал, не бежал. В первый день паники, правда, в залах занимались всего 3 читателя:)

2016-10-17 в 21:01 

silver bird
Было бы величайшей ошибкой думать. Ленин, Полн. cобр. cоч. т.34, стр.375
Я тоже сравнительно недавно узнала, но из какого-то нового документального фильма.

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Кима ителхаса

главная